2. Институт


Уральский индустриальный (политехнический) институт им. С.М. Кирова

На первом этаже главного корпуса института находились почта, сберкасса и столовая.

В первый же день пребывания, а нас абитуриентов поселили в одной из аудиторий главного корпуса, в которой поставили около 25 коек, я зашел на почту, стал в очередь к окошку, в котором выдавали почту «До востребования» и несмотря на то, что мне не от кого было ждать писем предъявил свой паспорт. Как и следовало ожидать, ничего в мой адрес не поступало. На следующий день, по дороге в столовую, я снова зашел на почту. Стал в хвост очереди. И тут мне показалось, что девушка, которая просматривала почту, кивнула в мою сторону и отрицательно покачала головой. Я не отреагировал на её знак и дождался своей очереди. Когда я подошел к окну, она сказала: «Нотик, я же сказала, что вам ничего нет». Я страшно удивился, как она запомнила с одного раза не только меня, но и мою фамилию. По моему расчету у меня было свободных 10 рублей, и я в сберкассе взял облигацию 3% займа. Так эта облигация и пролежала у меня все годы, пока родители не погасили её.

Когда все экзамены были сданы, и я был принят в институт, меня поселили в общежитие механического факультета. Двухместная комната, но нас поселили 4 человека. Рядом с нашей комнатой находилась общая на этаж кухня, в которой стоял титан, и всегда была горячая вода. На кухне были длинные столы и на стене розетки, в которые можно было включать свои электроплитки. Электроплитки в то время представляли собой примитивный каркас из жести, в который вставлялась керамическая плита с канавкой, в которую укладывалась спираль из нихромовой проволоки. Спирали часто перегорали и были дефицитом. Иногда на кухне появлялось объявление: «Кто нечаянно снял спираль с плитки, просим занести в комнату №…». Бывали и такие объявления: «Кто унес кастрюлю с пельменями, просим вернуть кастрюлю и плитку в комнату №…».

Рядом с нашим корпусом находился стадион, а на первом этаже был гастроном. Когда я учился на первом курсе (1950/51 годы), В гастрономе все полки были полны продуктами. В больших блюдах лежала красная и черная икра, различные мясные, рыбные и овощные консервы, а так же рыбные продукты. Мы покупали в полулитровых стеклянных банках консервированную фасоль в томате и варили фасолевые супы, и ели эту фасоль прямо из банок. Сахар стоял на прилавках в виде голов, напоминающих крупнокалиберные снаряды. И их кололи крупными кусками. Я не помню в то время сахарного песка. Когда стипендия подходила к концу, а мы получали по 127 рублей, мы покупали сахар, чай, много хлеба и красную икру. И бутербродами с красной икрой и чаем тянули до новой стипендии.

Недалеко от втузгородка была железнодорожная станция Шарташ-сортировочная. Там мы иногда подрабатывали. Мне нравилась работа по разгрузке леса, а вот однажды я согласился на разгрузку угля. Мы меньше заработали, чем угробили своей обуви и одежды.

А вот на втором курсе (1951/52 годы) полки магазинов как будто вымели. На полках стояли банки с китайской свиной тушенкой «Великая Стена». Похоже, что мясо оставалось в Китае, а нам доставалось одно сало. В столовых все блюда были из этой тушенки. В первых блюдах плавали куски сала, вторые – также сало. Единственное место в городе, где можно было съесть кусочек мяса, это была закрытая столовая горисполкома, куда мне однажды удалось проникнуть. И так продолжалось до 1953 года включительно.

И вдруг, к нашей радости, тушенка исчезла, как будто бы рухнула «Великая Стена».

Полки в магазинах опустели, рыбный магазин на площади Ленина-Толмачева, в котором в большом аквариуме плавала живая рыба, закрылся. А на полках появились в изобилии консервы «Крабы в собственном соку» и «Печень трески». Соответственно и в столовых поменялся ассортимент блюд. Но что мы брали всегда – это оладьи со сметаной. Это было нашим обязательным блюдом во все годы питания в студенческих столовых. Все эти годы в Свердловске было много разнообразной молочной продукции. Я не помню чтобы был кефир. По моему, его тогда ещё не производили, но был ацидофилин, ацидофильное и шоколадное молоко, сметана.

На первом курсе в буфетах столовых можно было купить различные спиртные напитки (я этим не увлекался, т.к. занимался спортом). А в сентябре 1951 года ректора института Качко А.С. сменил Пруденский Г.А. В институте началась перетрубация. Одним из первых решений стал запрет на продажу спиртного. Но в столовой появился «спортивный напиток»: смесь 50х50 портвейн+вермут.


Первый семестр окончен. Экзамен по ОМЛ (основам марксизма ленинизма).

Захожу в аудиторию.

- Фамилия?

- Нотик.

И протягиваю зачетку. Преподаватель выхватывает её у меня из рук, швыряет на стол и кричит:

- Хам! Вон!

Я потрясённый выхожу из аудитории. Со мной ещё никто так не разговаривал. На глазах наворачиваются слезы. Подбегают ребята из нашей группы.

- Что случилось?

А я сам не знаю, что произошло. Пытаюсь объяснить. Володя Шепелев предлагает пойти на кафедру. А я не могу прийти в себя от потрясения. За что???

Наконец мы заходим на кафедру ОМЛ. Володя пытается, что-то объяснить, но зав. кафедрой предлагает зайти завтра.

На следующий день я захожу на кафедру и мне, без слов протягивают мою зачетку. Выхожу, раскрываю и вижу, что стоит оценка удовлетворительно и подпись зав.кафедрой.


Ещё запомнился мне экзамен по ТММ (теории механизмов и машин) или как у нас называли этот предмет тэ-мэ-муть. Лекции по этому предмету вел доцент, к.т.н. Конвисаров. Читал свободно и увлеченно. Предмет он знал хорошо. А мы знали, что при нем нельзя упоминать имени профессора (впоследствии академика) И.И. Артоболевского. Они разошлись с ним в теории трения, и упоминание могло стоить плохой оценки. В аудиториях было по две широких доски, подвешенных через блоки так, что когда поднимаешь одну исписанную доску, вторая опускается и на ней можно продолжать писать. Конвисаров много чертил на доске схем и писал формул. Он с силой толкал вверх исписанную доску, она ударялась о верхний упор, а мел сыпался ему на голову. Он ходил весь перепачканный мелом и мог вытереться тряпкой, которой стирал с доски.

И вот экзамен. За столом сидит Конвисаров, а по аудитории ходит преподаватель кафедры по фамилии Волк. Ходили слухи, что однажды Волк принимал экзамен у студента по фамилии Волкодав и со словами «посмотрим!», завалил его.

  Я взял билет, и нарисовал на листке необходимые схемы и формулы, а Волк в это время в другом конце аудитории издевался над Манкевичем: «Что вы тут написали? Вы какой предмет сдаете? Вы ходили на лекции?». Я не выдержал и решил вызвать Волка на себя, громко сказав, что я готов отвечать. Волк подошел к моему столу, схватил мой листок и закричал: «Что вы тут написали? Проверьте и перепишите заново!» и снова пошел к Манкевичу. «Где ваша зачетка?» Взял её со стола Конвисарова, раскрыл и изменился в лице. И голос у него изменился. Мать Манкевича была доцентом кафедры ОМЛ. Он подошел к его столу, и мельком глянув на листок, сказал, что это другое дело, поставил в зачетке пять, вернулся ко мне и снова начал кричать. Конвисаров оторвался от своих дел и спросил, что там у вас. Я со своим листком направился к нему, а следом Волк, выкрикивая, что раньше я показывал ему другой листок. Конвисаров предложил мне подойти к нему завтра в аудиторию 324. На следующий день я зашел к нему. Он принимал «хвосты» у нескольких студенток, взял у меня зачетку, подсунул мне листок с вопросом, а в зачетке поставил «хорошо» и расписался. Я взял зачетку и направился к выходу. 

Конвисаров: - «А вопрос?». Потом махнул рукой и сказал: - «Идите».


Лекции по физике нам читал мастер спорта, велосипедист к.т.н. В.В. Купровский. Его сын, наш ровесник, учился на энергетическом факультете.

Ко всем экзаменам я готовился с Володей Шепелевым. Он 1925 года рождения в 1942 году после окончания школы ушел на фронт и воевал водителем на «Катюше». Демобилизовался только в 1950 году и конечно забыл все. что проходили в школе. Он просил помогать ему при подготовке в экзаменам. Он жил у дяди и тёти. Его родители были репрессированы и погибли. Жили они в старом деревянном двухэтажном доме. И я, во время сессии, спал у них на кушетке за шкафом, съедаемый клопами. Володя увлекался авиационным спортом и с трех-четырех утра собирал курсантов, отвозил их на ДОСААФовский аэродром, летал сам, а домой возвращался к 9 утра. На лекциях и подготовке к экзаменам он постоянно засыпал. Я должен был следить и, когда его ручка начинала чертить в конспекте прямую линию, подталкивать его локтем. При подготовке к экзаменам это повторялось. Пока он спал, я успевал просмотреть несколько страниц, но он просыпался и требовал возвращаться к прерванным сном страницам. И так продолжалось бесконечно. В голове от такой работы у меня начиналась чехарда.

И вот мы заходим в аудиторию, для сдачи экзамена по физике. Берем билеты, садимся за стол рядом, и он начинает шептать мне свои вопросы. Купровский делает нам замечание, а затем и просит меня выйти. Володя сдал экзамен, а я остался с пустой зачеткой. На следующий день я узнал, где принимает экзамены Купровский, и пошел к нему. Экзамен принимал сам Купровский и его жена, тоже преподаватель физики. Я взял билет и сказал, что готов сразу отвечать. Она предложила сесть около неё, и когда я ответил на все вопросы, пошла к столу за зачеткой. В.В. спросил у нее, сколько она мне поставила и, когда она сказала, что 5, предложил поставить 4, не объясняя причину такого решения..


Лекции по истории черной металлургии читал Иван Михеич Серов – дедушка Серов. Читал он самозабвенно. Это была поэзия о черной металлургии. Он как глухарь прикрывал глаза и говорил. Сейчас я понимаю, что он входил в такое состояние, переживая те события, о которых он говорил. Рассказывали, что три года назад, во время лекции Юра Евтифеев сказал:

- Иван Михеич, что Вы все время про иностранцев и про иностранцев. Вот опять Грумгжимайло.

Дедушка чуть не упал с кафедры.

- Милые Вы мои! Русской он, русской!!!

Он никогда не ставил плохих оценок. И вот рассказывали, что на спор один студент пришел к нему во время экзамена и сказал, что он ничего не знает. И.М. спросил, был ли он у него хоть на одной лекции.

- Ну, на одной, может и был.

И.М. с радостью и облегчением – «Значит, на тройку знаете!»


Приемный экзамен в институт по иностранному языку у меня принимала Марчелла Христофоровна Некрасова. После первых же моих фраз на английском языке она сказала, что я учился у Харенко. Мы ведь говорим не на английском, а на языке, а точнее, диалекте своего преподавателя, а Анна Васильевна научила нас бегло чи­тать незнакомый английский текст. В нашей группе только двое, я и Аркадий Винокурский учили в школе английский, поэтому занятия начинались с изучения латинского алфавита и азов. Од­нажды Марчелла Христофоровна предложила нам с Аркашей, "чтобы она не мешала нам заниматься своими делами, а мы ей проводить занятия, не ходить на её занятия английского языка, а сдать положенные тысячи знаков". Это погубило мой английский, т.к. я забросил регулярные занятия, а язык, теперь я это понимаю, как и любой другой предмет, требует постоянной тренировки. Вот и с английским получилось так, что я стал его забывать. Сначала, перед тем как сдавать тексты ("знаки") я добросовестно читал их и переводил. Но однажды Аркадий предложил мне, и мы пошли сдавать знаки по адаптированной книжонке, которую, с его слов, он про­чел два раза и боится забыть, а я ее видел впервые. Мы садились с двух сторон преподавателя, а он листал книжку и выборочно по очереди предлагал нам читать и переводить отдельные абзацы. Мне пришлось уговаривать преподавателя Бориса Викторовича Штернгерца, чтобы он Аркадию тоже поставил зачет, т.к. он стал его стыдить за то, что он плохо подготовился и приводил меня в пример как я бегло и с выражением читаю. После этого случая я стал сдавать тексты с листа, т.е. не читая их предварительно. Особенно мне нравилось читать тексты по прокатным станам из американского журнала "Iron and Steel Engineer". Тем более что Борис Викторович задавал вопросы не по английскому языку, а по терминологии в прокатных станах.


Лекции по металловедению нам читал Штейнберг. В коридоре химфака стоял бронзовый бюст его отца. Во время лекций у него на столе рядом с кафедрой всегда лежало несколько шлифов, и он часто вызывал к столу или к доске студентов, что обычно не делали другие лекторы. Однажды, когда он спустился с кафедры и выбирал, кого бы пригласить к доске, в аудитории все загудели. Он развел руки: «Наука требует жертв». А из задних рядов раздался писклявый голос: «А жертвы не требуют науки!».

Экзамен он принимал своеобразно. Вокруг стола, на котором были разложены шлифы, и за которым он сидел, собиралась группа студентов, в руках у которых были и конспекты и учебники. Он брал шлиф и просил описать его. Определить, хотя бы ориентировочно марку стали и её состояние: Закаленная, отпущенная или отожженная. Тот, кто успешно и полно отвечал, получал тут же оценку и отходил от стола. Толпа редела, а оценки понижались.


Я убежден, что на всех экзаменах нужно разрешать пользоваться справочной и любой другой литературой, а также шпаргалками.

Ведь в жизни мы должны уметь пользоваться всем этим, в том числе и своими конспектами и записными книжками (читай шпаргалками или как теперь говорят шпорами). Необходимо уметь пользоваться любой справочной литературой (словари, тел. справочники, различные таблицы, а теперь и поисковые системы в Интернете).

А жизнь нам ежедневно устраивает экзамен и мы должны достойно выйти из любой создавшейся ситуации. А экзаменатор, запрещающий всем этим пользоваться, только создает стрессовые ситуации, а не определяет способности человека мыслить и действовать.

Это моё личное мнение. Готов его отстаивать.

Военная кафедра

Лекции по тактике читал полковник Шутов. Однажды во время четырех часовой лекции после первого часа в аудитории открыли окно и весенний сквозняк сдул с кафедры листочки, на которых был записан его конспект лекции. Мы аккуратно собрали листочки и положили эту стопочку на кафедру. После перерыва лекция продолжилась, но через некоторое время мы заметили, что-то неладное. Чуть позже и полковник понял, что что-то говорит не то. Он начинает перебирать листочки, и когда наталкивается на перевернутый вверх ногами листок, грозно спрашивает:

«Кто брал конспект?»

«Никто. Это ветер раздул».

Дальше лекция проходила с длинными паузами. Он находил очередной листок, читал его и искал по тексту следующий (конспект у него не был пронумерован). Наконец в середине четвертого часа:

- Курсант Белов, выйти из строя!

Володя Белов встал из-за парты и направился к кафедре.

- Отдайте приказ о наступлении!

Володя – Чтобы отдать …

Шутов – Действуйте товарищ курсант!

В. - Перед тем как…

Ш. - Действуйте товарищ курсант!

И вдруг Володя сообразив, что от него требуется, заорал диким голосом

- Рота! Равняйсь! Смирно! Слушай приказ о наступлении! …

Полковник довольный командует

- Курсант Белов, займите своё место в строю.

Володя, строевым шагом направляется к своей парте.


Преподаватели военной кафедры имели звания полковников и подполковников. Только один очень уважаемый нами преподава­тель майор Кусов был младшим по званию. Большинство препо­да­вателей были фронтовиками. Некоторых из преподавателей мы, по молодости, разыгрывали, задавая им каверзные вопросы. Так нам нравилось ставить в тупик своими вопросами подпол­ковника Кудрика, который вел у нас строевую подготовку. Майор однажды сделал нам замечание: "Вы над ним подсмеиваетесь, а помните фильм "Парень из нашего города"? Так вот Кудрик во время войны прыгал на трид­цатьчетверке через взорванный мост. А награды… так мы их не носим. Воевала вся страна".

Однажды на полигоне за Нижним Тагилом, нам дали задание вытащить танк подручными средствами из болота. Загнать танк в заболоченный участок около речки мы таки загнали, а вот вытащить его оттуда у нас никак не получалось. Даже подогнали второй танк, чтобы тянуть на буксире. Но в это время к нам подошел п/п Кудрик, предложил всем отойти, а сам сел за рычаги и спокойно вывел танк из болота. А нам сказал, что водитель должен чувствовать танк, как своё тело.

За главным корпусом института стоял танк Т34 и майор Кусов проводил с нами занятия по огневой подготовке. На стене перед танком вывешивался лист ватмана, на котором был начерчен квадрат с диагоналями. К пушке танка закреплялся карандаш, а перед ней на фанерном щите, лист бумаги. Мы усаживались на место наводчика и за определенное время, управляя штурвалами поворота башни и подъема пушки, глядя в прицел должны были провести пушку так, чтобы на нашем листке появился нарисованный карандашом квадрат с диагоналями. Чем прямее квадрат и линии, тем выше оценка. Мне нравилось это занятие, когда вращая одновременно двумя штурвалами прицел плавно перемещается по диагонали квадрата

Мы изучали материальную часть грузового автомобиля ГАЗ ММ – полуторки и должны были знать его устройство вплоть до числа досок в кузове автомобиля. Параллельно мы осваивали вождение и правила уличного движения (ПУД, в последствии появились правила дорожного движения ПДД), разъезжая с инструктором на институтской полуторке по городу. В конце этих занятий нам предлагали сдать экзамен на право вождения автомобиля. У меня уже были права на вождения мотоцикла. Я уже сдавал ПУД и крутил восьмерки на мотоцикле ИЖ 350. И вот мне предложили поехать в городскую инспекцию ГАИ и привезти членов комиссии. Сажусь в полуторку и впервые без инструктора еду через весь город. Подъезжаю к ГАИ и майор со словами «Нотик, ну здравствуй, Поехали!», садится рядом со мной в кабину. Меня удивило, что он назвал меня по фамилии и только позднее я сообразил, что его по телефону предупредили, кто за ним приедет. И вот мы едем в сторону втузгородка, и вдруг он просит повернуть на ул. Малышева. Я говорю, что туда нельзя. Там движение грузовому транспорту запрещено.

- Со мной можно, там нас ждет ещё один инспектор.

- Я туда не поеду, нельзя.

- Но нас там ждет инспектор.

- Я поеду, а Вы скажете, что я нарушил ПУД.

Смеётся – Не скажу. Поехали, Нотик.

Подъезжаем к указанному дому, подходит капитан и предлагает мне залезать в кузов. Майор говорит, чтобы он залезал в кузов, т.к. он принимает у меня экзамен по ПУД и вождению. Капитан, с неохотой, полез в кузов. А когда мы подъехали к институту, майор сказал, что экзамен по ПУД и вождению он у Нотика принял и предложил мне идти и сдавать экзамен по матчасти.

Лысьвинский металлургический завод

После 2-ого курса я проходил практику на Лысьвенском металлургическом заводе в Молотовской (Пермской) области.

Меня прикрепили к слесарю в листопрокатном цехе «жесть 2». Этот слесарь, мужичек невысокого роста, помимо работ по ремонту оборудования, выполнял ещё работу по свободной ковке различных изделий: клещи для вальцовщиков (катающих листы на двухвалковых ковочных вальцах) и другие изделия. В углу цеха была кузнечная мастерская. Мы разжигали горнО, нагревали на нем заготовки и вот он клал нагретую заготовку на наковальню и бил по ней молоточком на длинной ручке, а я бил по указанному месту тяжелым молотом. У меня не сразу получался точный удар, но он меня подбадривал, и дело у нас пошло.

Однажды потребовалось отрегулировать тормоз на тележке мостового крана в отжИгательном (так произносят в Лысьве) отделении. Он дал мне валенки и рукавицы, а сам надел, кроме валенок, брезентовую куртку и войлочную шляпу. Меня предупредил, чтобы я ни к чему не прикасался и гаечные ключи держал в руках. Кран стоял над площадкой, на которой стояли остывающие короба с листами жести. Короба этот кран снимает с тележек, выталкиваемых из печи при температуре 8000С. Температура наверху соответствующая.

Сама отжИгательная печь длиной около 30 метров. Нагрев производится газовыми горелками, расположенными по бокам печи. Днищем печи являются массивные чугунные тележки на колесах, проталкиваемые толкателем по рельсам, проложенным под печью. На каждой тележке с двух сторон закреплены стальные листы, которые двигаются по желобам, заполненным песком, образуя затвор, предотвращающий выход горячих газов под печь. На всю длину печи внизу проходит смотровая яма глубиной около полутора метра для контроля и обслуживания. Периодически стальные листы обрываются и заклинивают в желобе.

Так однажды произошло и в нашу смену. Сварщика одевают в войлочный костюм и вдвоем со слесарем они лезут под печь (подачу газа выключают). Там электросварщик срезает заклинивший кусок листа, а когда тележка выходит из печи, её ремонтируют.

И вот в этот раз сварщику стало плохо. Его вытащили из-под печи и усадили на свежем воздухе. Пока слесари занимались сварщиком, я залез под печь и срезал заклинивший лист. Вылезаю из-под печи, а слесари на меня: Ты что туда полез в своей чаплыжке (на мне была тюбетейка и х/б комбинезон на голое тело). Я говорю, что я отрезал лист и можно проталкивать тележки. Слесари еще долго ругали меня за нарушение правил техники безопасности. А на животе у меня еще некоторое время оставался красный след от соприкосновения с рельсом.

В Лысьве я впервые почувствовал вкус пива. И после жаркой смены в столовой мы брали вместо первого бутылку пива.

Один из моих однокашников Саша Телицын (Александр Дмитриевич 1919 года рождения) ушел на пенсию с должности главного механика Лысьвенского металлургического завода. Если у кого-то есть эмалированная посуда, посмотрите на днище с наружной стороны. Клеймо ЛМЗ, говорит, что она изготовлена на этом заводе.

После Лысьвы вторую половину практики мы проходили на Чусовском металлургическом заводе.

Август 1953 года

Производственная практика в мартеновском цехе Магнитогорского металлургического комбината. Я прикреплен к слесарю ремонтной службы. Ночная смена. В 24 часа спустились в подвальное помещение, сняли крышку редуктора, проверили уровень масла, состояние зубьев шестерен закрыли редуктор. Слесарь говорит: «сядь отдыхни», а сам куда-то уходит.

Проходит час, другой. От безделья и неритмичного шума там наверху клонит ко сну. В 5 утра появляется мой наставник и предлагает гаечным ключом и ветошью протереть гайки крепления крышки соседнего редуктора, что я тщательно выполняю и готовлюсь открывать второй редуктор, но тут возвращается наставник, предлагает собрать весь инструмент и подниматься наверх в мастерскую. Там я вижу, что он в сменном журнале делает запись о выполненной ревизии двух редукторов.

В очередной ночной смене мне и Лёве Боянскому поручили взять трубу из пачки, уложенной на крыше мастерской, набить её песком и, нагревая в горне, гнуть из нее змеевик для охлаждения стенок мартеновских печей. После каждого изгиба приходится нагревать следующий участок трубы. Чтобы не терять впустую время, мы сняли с крыши еще трубы, набили их песком и пока гнем один змеевик, у нас на горне нагреваются очередные участки будущих змеевиков. Итак, к утру у нас была куча змеевиков, а на крыше не осталось больше труб. Когда бригадир пришел, он устроил нам разнос: оказывается, мы выполнили месячную норму изготовления змеевиков, и велел нам прятать все, изготовленные нами змеевики на крышу. В сменном журнале велел записать, что нами изготовлен один змеевик.

Правда бывало и жарко, когда обрушивался свод мартеновской печи. Мы вместе с бригадой надевали валенки, войлочные куртки, шляпы, войлочные рукавицы и лезли в печь для разборки завалов и восстановления охлаждающей системы змеевиков. Под ногами кирпичи обрушившегося свода, а под ними раскаленный «козел» - металл, который не успели слить из печи. Валенки дымятся. Лица обжигает жар. А бригада каменщиков уже восстанавливает кладку печи.

Вот так нас учили вкалывать на Магнитогорском металлургическом комбинате.

Мой выпуск




Выпускники кафедры МОМЗ 1955 года. К сожалению, многих уже нет среди нас. Если кто-то узнает на этих фотографиях знакомых, просьба сообщить об их судьбе на мой электронный адрес: oldenot@yandex.ru

* * *

Для многих на первом курсе было проблемой сдавать «шрифты». Это на листе 11 формата (А4), нужно было начертить (написать) алфавит, выдерживая все размеры чертежного шрифта. Для меня это не составляло труда, и я легко выполнил это работу для себя и по просьбе товарища. Через некоторое время он просит еще написать шрифт. Я сделал, но его просьба еще несколько раз повторялась, когда мы уже учились на старших курсах. Оказывается, он знакомился в библиотеке с первокурсницами и обещал им помочь написать шрифты.

Во время зимней сессии были организованы показательные выступления штангистов в фойе главного корпуса. Я тогда учился на втором курсе. Возвращаюсь я после выступления в общежитие, а ребята мне говорят: «Ну, ты попал. Тебя на помосте увидел Грошев». Грошев вел у нас курс высшей математики. И точно. На экзамене он мне несколько раз повторил, что надо больше заниматься, а не отвлекаться на посторонние дела. И поставил мне удовлетворительно. В институте он прослыл, как враг спортсменов.

Декан нашего факультета и заведующий кафедрой «механическое оборудование металлургических заводов» Пальмов Евгений Васильевич читал нам курс «Доменное производство». Во время занятий передним лежали пожелтевшие от времени листочки его конспекта лекций. Старшекурсники нас предупреждали, что когда он во время лекции будет писать формулу по скорости движения скипового подъемника, чтобы мы указали на ошибку в его формуле. Что мы и сделали. Е.В. поблагодарил нас, исправил ошибку на доске, а мы сообщили об этой ошибке следующему за нами курсу. Вообще мы очень уважали Евгения Васильевича Пальмова.

На 5-ом курсе в одной комнате со мной жили Лёва Куролесов, кандидат в мастера спорта по стрельбе из пистолета, Боря Тареев трубач и Сережа Пасынков. У Сережи Пасынкова отец и братья работали машинистами на железной дороге. А в то время это была престижная и высокооплачиваемая работа, Серега жаловался, что если бы не зрение, то он тоже стал бы машинистом. Он рассказывал, что, когда он был пацаном и ехал на паровозе со знакомым машинистом, то, во время передаче жезла, на полном ходу, выпал из паровоза, получил сотрясение мозга и, как следствие, у него испортилось зрение. Дороги в то время были, в основном, одноколейными. Чтобы выехать на перегон, нужно было передать жезл (кольцо из проволоки диаметром около 50 см), о перегоне который проехал и принять жезл о перегоне, на который выезжал. Все это делалось не сбавляя скорости. Когда он выпал, машинист даже не мог остановить состав, т.к. остановка грозила ему расстрелом. Вставал Серега раньше всех и с учебниками уходил в институт. Занимался там, в библиотеке, а после лекций был свободен. Иногда мы с ним заходили в магазин. Однажды он примерил костюм, который стоил несколько месячных стипендий и попросил завернуть его. Мы такое себе не могли позволить, а его неплохо подпитывали родители и браться. Он часто ходил в оперный театр. Однажды нам открылась его любовь к опере. Он вернулся после спектакля чем-то недовольный и ворчал, что стоят в разных концах сцены, и каждый поет что-то своё. Ничего не понятно! Мы догадались, что он слушал «Евгения Онегина». Оказалось, что он ходил в оперный театр только потому, что это было единственное место в Свердловск, где в буфете всегда было пиво.

Когда Боря Тареев открывал шкаф и доставал свою трубу, Серега вскакивал, и выбегал из комнаты. Минут через десять он возвращался с бутылкой водки (на первом этаже нашего корпуса был гастроном), наливал стакан и предлагал его Лёве Куролесову. Тот отказывался. Сережа залпом выпивал стакан, затем остатки и ложился на кровати лицом к стене. А Боря открывал форточку выставлял в неё трубу и начинал играть. Эта картина повторялась весь год, пока мы жили вместе.

23 февраля 1954 года

В г. Свердловске в окружном доме офицеров (ОДО) проходили показательные выступления штангистов на установление мировых рекордов в честь Дня Советской Армии в отдельных видах упражнений: мастер спорта Никитин из Челябинска готовился к установлению рекорда в жиме для среднего веса, заслуженный мастер спорта Николай Саксонов из свердловского медицинского института – в рывке для полулегкого веса и заслуженный мастер спорта Аркадий Воробьев (свердловский медицинский институт) – в толчке для полутяжелого веса.

Я был в составе судейской коллегии в качестве «Судья при участниках».

И вот судья информатор объявляет в микрофон: « на помост вызывается заслуженный мастер спорта Николай Саксонов». Объявление разносится по всему залу из висящего под потолком динамика.

Николай подходит к штанге. В зале полная тишина и только из динамика еле слышно, но четко звучит начало монолога Чацкого: « А судьи кто …». Николай рвет штангу и роняет её за голову. Уходя с помоста, он громко шепчет мне: «Выключите радио».

Я схватил стоящую у стены лестницу и оборвал все идущие в сторону динамика провода. Судья информатор тщетно дует и стучит по микрофону и кричит на весь зал: «Николай Саксонов – второй подход!»

Зрители затаили дыхание, а из динамика, несмотря на оборванные провода, слышно продолжение монолога.

Николай второй раз роняет штангу за спину, а из динамика: «Кричали женщины ура и в воздух чепчики кидали …».

Николай показывает мне знаками, что отказывается от третьего подхода.

Школа жизни

Первый хлопок по попе и мы научились кричать.

Первый и дорогой нам учитель – мама. Она научила нас брать титю, пи-пи-пи и мы пописали, ка-ка-ка – покакали. Баю-баюшки баю и мы уснули.

Папа научил держать молоток. Ударили по пальцу – больно, надо бить по гвоздю. Наступили на грабли – это больше не повторится.

Хороший учитель учит нас думать и самому находить правильное решение.

И так мы постоянно учимся до последних дней своей жизни.

Cтукачи

Весной 1949 года к нам в класс пришел новый ученик, а преподавать литературу и русский язык стал новый педагог. Немного позднее мы выяснили, что это отец Аркадия Кузовникова, нашего нового соученика. И узнали, что он был директором школы соседнего района.

В 1959 году я познакомился с Валерием, молодым работником отдела капитального строительства нашего завода и узнал историю десятилетней давности. Валерий был самым высоким парнем в своём классе и во время очередных баталий во время перемены, повесил чей-то галош повыше на гвоздь. А гвоздь этот оказался под портретом товарища Сталина. Кто-то тут же настучал об этом антисоветском действии мальчишки. Его отца, секретаря райкома, исключили из партии и лишили работы. Директора школы так же исключили из партии, а это не совместимо с руководством школой, и поэтому он был вынужден переехать в комнату общежития в нашем районе и преподавать у нас литературу.

Смеётся тот, кто смеётся последний!

В 1949 году во время турпохода по родному краю в районе города Сухой Лог Свердловской области мы наблюдали такую картину:

Отдыхающие местного санатория купались в реке.

По сигналу на обед они выскакивали из реки и бежали в кусты отжимать трусы (плавок тогда не было). Один мужчина не выходя из реки начал над ними смеяться и стоя по грудь в воде снял трусы и отжал их у себя над головой… Вот тут начали над ним смеяться все кто был на берегу.

Comments